Николай Александров

Владимир Сорокин: «Гротеск стал нашим главным воздухом»

Владимир Сорокин: «Гротеск стал нашим главным воздухом»

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВ поговорил с человеком, восемь лет назад сочинившим реальность, в которой мы сейчас живем

 

— Такое впечатление, что ваш «День опричника», изданный в 2006-м, и написанный чуть позже «Сахарный Кремль» стали пророчествами — того, что сегодня успешно воплощается в действительности. Каковы ваши ощущения?

— Этот вопрос-утверждение уже стал общим местом, к сожалению. Причем в последние года три это становилось все очевиднее. Я, по-моему, уже рассказывал: когда я написал «Опричника», а это было все-таки восемь лет назад, один мой приятель сказал: «Мне кажется, ты написал такой магический заговор — как заговаривают от смерти или от болезни». Я даже не подумал об этом, но метафора мне понравилась. А потом он спустя какое-то время, в какой-то момент все тех же последних трех лет, сказал: «Все-таки, знаешь, это было предсказание». Как литератор я, конечно, доволен, но не могу сказать, что я доволен как гражданин. К сожалению, это все сбывается. Даже в каких-то формальных мелочах.

© Colta.ru

— Но ведь ужас созданного вами мира состоит еще и в том, что из него нет выхода, даже как будто и не предполагается. Свершилось и застыло.

— Если взять историю России, то застывшее состояние, зима — это восемьдесят процентов исторического времени, а смуты, революции, войны — всего лишь процентов двадцать. Я не удивлюсь, если завтра указом будет введена монархия, произойдет коронация Путина в Успенском соборе Кремля. Ведь это страна, где гротеск давно уже стал нашим главным воздухом.

— C этой точки зрения даже ваша трилогия «Лед», несмотря на мощную мифологическую составляющую, гораздо более оптимистична.

— «Лед» — это общечеловеческая, интернациональная история. Не о России, хотя в ней многое происходит в России. Скорее это утопия, хотя можно сказать — и антиутопия. Это попытка взглянуть на историю ХХ века с неожиданного ракурса.

— Там ведь гораздо более живые люди. То есть даже не с точки зрения художественной выразительности, а по сути характеров.

— Они менее идеологизированы. А здесь, в «Сахарном Кремле» и в «Опричнике», идеология играет достаточно важную роль. На ранних этапах, когда она только появляется, она всего лишь идеология. Но как только она овладевает массами — это уже становится паранойей. Собственно, сейчас это и происходит. Наверху — паранойя, внизу — деградация. Такая вот у нас «Изумрудная скрижаль».

— А вы сами видите какие-то возможности выхода? То есть вектор замораживания, заданный в «Опричнике», так и будет продолжаться?

— То есть вы предполагаете, что мои книги лежат в администрации президента как программа действий? Все-таки не надо путать литературу и жизнь. Построить Великую Русскую стену сейчас невозможно. Не хватит кирпичей и каменщиков. Но ее пытаются строить в головах. Как Гитлер сказал, когда соратники ему предложили национализировать промышленность, — зачем мне национализировать промышленность, если я национализирую мозги. Сейчас идет борьба за мозги. В том числе и виртуальные.

— Вы говорили, что одно из безусловных богатств, которые у нас существуют, — это великая русская литература. Но у меня такое впечатление, что этот очевидный и как будто банальный тезис забывается. Годовщина смерти Толстого меня заставила об этом лишний раз задуматься.

— Я думаю, что это идет от презрения нынешней власти к интеллигенции. Ведь это же власть, у которой в голове не буквы, а цифры, нули. На кой хрен им вообще сдалась литература? Зачем им Толстой? Тем более что он отлучен от церкви, а они подтягивают РПЦ к себе всеми возможными способами. Я думаю, что здесь нет никакого умысла даже. Это происходит просто потому, что литература им не нужна. У них одна стратегия — удержать власть и на чем-то заработать. Они — как шахматист-любитель — считают максимум на три хода вперед. Например, если отойти от русской литературы. Ну вот абсолютный мировой бренд — Казимир Малевич и супрематизм, который повлиял я не говорю уже на художественный мир, но на весь дизайн двадцатого века. Если вы зайдете в салон элитной сантехники, вы увидите там квадратную раковину. В России нет до сих пор музея Малевича. А ведь по идее — должен быть. Я так и вижу большое кубическое здание, к которому подъезжают автобусы с туристами… И это принесло бы стране много денег. Но это никому не нужно, абсолютно. Что уж говорить о литературе! На самом деле бог с ней, с этой властью. Каждый раз, как я оказываюсь на Западе, я понимаю, что у меня как у литератора есть некий бонус, есть два туза в прикупе — Толстой + Достоевский. Любой человек, который начинает писать по-русски, имеет эти бонусы.

— Отталкиваясь от этого вашего высказывания. Меня потрясла фраза в одном из последних ваших интервью — «Писатель должен иметь мужество не писать».

— Я три года не писал, надо сказать, вот сейчас что-то начал...

— Как будто есть ощущение некоей истрепанности, исчерпанности языковой материи...

— Безусловно, это личная проблематика каждого писателя. Во все времена. Толстой почти двадцать лет не писал после «Анны Карениной». У меня был период, когда я семь лет не писал. Не писал после 91-го года, потому что понимал, что окружающий мир меняется настолько сильно, в том числе стилистически, что его очень трудно описывать, надо подождать. Я зашел сейчас в магазин «Москва» и пролистал первые страницы современных авторов. Картина удручающая. Потому что это — либо интеллигентский язык 70-х, либо язык нынешней подворотни. Даже не в языке дело. Одним не очень интересно описывать реальность, когда маловразумительные провинциалы, приехавшие в Москву, говорят на каком-то волапюке. А другие описывают подворотню — но это тоже маргинализация языка. И даже дело не в том, что неинтересно описывать эту реальность, она сама себя репрезентирует. Этот полууголовный гротеск лезет во все щели: он на телевидении, на его языке говорят политики. Они себя и полагают этими же ребятами из подворотни, с этой же этикой. Ну хорошо, вот я вам задам вопрос. Кто вам из современных писателей до сорока лет интересен?

Ведь это же власть, у которой в голове не буквы, а цифры, нули. На кой хрен им вообще сдалась литература?

— Не очень много, тем более если до сорока...

— Ну вот и у меня то же самое. Последний интересный прозаик — Елена Бочоришвили, живущая в Канаде. «Голова моего отца». Это весьма достойная проза. Но ее спасает то, что она описывает Грузию, к тому же 90-х годов...

— Отсюда возникает еще один вопрос. А можно ли говорить о постсоветских социальных мутациях и в чем они состоят?

— Я не знаю, можно ли это назвать мутацией. Мутации — это «Старые песни о главном». И заданное ими отношение к советскому «хорошему» времени. Если его как-то подкрасить, упаковать посовременнее, то получится довольно милый мирок. И очень многие на это ведутся. Ну а власти это очень выгодно. Мутация, конечно, происходит. Я бы назвал это мутацией непохороненности совка. Как если бы вот здесь, в этом кафе, лежал труп. И не положено было его выносить. Привыкли бы к запаху. Сжились. Даже сказали бы — а в этом что-то есть! Эта непохороненность и заставляет людей мутировать. Вот новое поколение молодых сталинистов народилось, абсолютно уверенных в том, что сталинизм — это прекрасно. Надышались трупных миазмов.

— Вы сказали, что Великую Русскую стену между Западом и Россией сейчас никто не будет возводить. Но ведь виртуально она уже существует?

— Она за это путинское 12-летие, как я сказал, возведена в головах. Это два тезиса: у нас особый путь. И — нас окружают враги. Это даже не советские тезисы. Примерно то же самое говорил Александр III — у нас два союзника: флот и армия. Я много езжу, все-таки переведен на 25 языков, и я с прискорбием замечаю, как начинают коситься на русских. Причем если в советское время косились с сочувствием, понимая, что это люди из «лагеря», то сейчас это уже такая брезгливость. Мол, какой-то ужас у них происходит, какая-то вечная страна негодяев. И это по сравнению с 90-ми, когда мир распахнулся нам навстречу, был такой интерес к русским. Нас ожидали. Казалось, мы развернемся и двинемся по человеческому пути. Сейчас уже не ждут. Все. Время потеряно.

— То есть у нас победила подозрительность к Западу.

— Да, подозрительность к Западу, который хочет нас ограбить. На самом деле — грабят соотечественники! Эта компашка выпотрошит окончательно Россию. Я как-то поймал себя на мысли, что чем больше живу в нашей стране, тем больше верю в ее прошлое. Мне интереснее думать не про XXI век, а про конец XIX. Вот я купил сейчас в букинистическом магазине два тома стихов Федора Сологуба. Вы сказали, что сейчас так не издают. Да и не пишут! Да и не говорят! Да и люди были поприличнее. Я был в Стэнфорде. Там огромный архив. И я читал дневники русских офицеров. Очень трогательные. С 14-го года по 20-й. Последняя страница — с веточкой акации. Одесса. Абсолютно другие люди. Этика другая, я уж не говорю о языке. Постсоветское государство вообще странно называть Россией. Там — это была Россия. А здесь — постсоветское государство, где живут постсоветские люди, говорящие на постсоветском языке.

— Теперь для нас дореволюционная Россия — какая-то Атлантида. Мы находимся в таких же отношениях со своим прошлым, как Греция современная с античной.

— Да, и все дальше это уплывает. А уж о языке я и не говорю. У меня абсолютный слух на фразы, которые что-то весят. Я говорю сейчас о разговорной речи, которая лезет в уши. Я помню, как говорила воспитательница в нашем логопедическом детском саду, например. Или как говорил мой дедушка. А то, что лезет в уши на улице сейчас, — это тихий ужас. Причем по языку Москва отъехала в какую-то отдаленную провинцию. Я больше не слышу интеллигентной речи.

— Еще один вопрос есть у меня. Он связан с Мо Янем. Такое впечатление, что этот писатель, получивший Нобелевскую премию, придуман вами.

— Я могу сказать, что услышал о нем впервые от моего китайского аспиранта в Токио в 2000 году. Он мне пересказал роман...

— «Страна вина»...

— «Страна водки». Мне показалось это интересным. Я сейчас читаю этот роман, очень интересно, хотя и не без описательного занудства. Это живая, в лучшем смысле слова — современная, проза. Мощный прозаик. И то, что он выбрал такой псевдоним себе, — в этом есть сильное игровое начало и самоирония. Это ему помогает различать сюрреализм китайской провинциальной жизни. Нашим писателям этого всегда не хватало. Русский писатель всегда слишком серьезен.

Предыдущий материал Зла не хватает
Комментарии пользователей Facebook


партнеры

Slon.ru


Мемориал

Yeti — коммуникационное агентство


новости

ещё