Анна Голубкова

Пишите критику!

Пишите критику!

Анкудинов, Ширяев, Топоров, Арбитман и другие: АННА ГОЛУБКОВА о положении дел в критическом цехе

 
Литературную критику у нас сейчас принято ругать, причем абсолютно из всех лагерей и практически со всех литературных позиций. «Нет у нас вменяемой литературной критики», — говорят популярные поэты. «Эх, нет у нас адекватной литературной критики», — вздыхают вслед за ними очень известные прозаики. «Нет у нас грамотной литкритики», — вторят и тем, и другим издатели и редакторы толстых журналов. И в чем-то они все, быть может, даже и правы. Только с одним маленьким «но»: все говорящие подразумевают вовсе не то, что у нас действительно нет литературной критики, а то, что нет критики, которая нравилась бы им. Точно так же, когда какое-нибудь известное литературное лицо замечает в интервью, что у нас нет критики, это просто значит, что критики либо мало об этом лице пишут, либо пишут не то, что ему хотелось бы о себе прочесть. Лично мне за все эти годы еще ни разу не попадались сетования простых читателей на то, что им страшно недостает литературно-критических статей. Все претензии к критике и критикам отчего-то высказываются исключительно литераторами, считающими себя недооцененными и полагающими, что восполнить этот экзистенциальный пробел как раз и могла бы литературная критика.

Но насколько критическая оценка действительно может повлиять на увеличение литературной популярности? Каковы вообще задачи литературной критики? Прежде чем отвечать на эти вопросы, давайте разберемся с содержанием термина.

© Colta.ru

В статье «Критик русского décadence'a» («Русское слово», 29.09.1909) В.В. Розанов дал вполне исчерпывающее, хоть и несколько идеалистическое определение: «Критик — существо редкое до исключительности, даже странное: любит чужой ум больше своего, чужую фантазию больше своей, чужую жизнь больше собственной. <…> Суть критики — отречение от себя и своего в литературе. Критик — монах, который “своего не имеет”. Суть критики едва ли не вытекает из редкого сочетания величайшей восприимчивости к слову и “звучным сочетаниям”, из величайшей восприимчивости к мысли и ее сочетаниям, — с полным творческим бессилием, немощью, захудалостью. Вот когда одно поднимается до бесконечности, а другое падает до ноля, — рождается великий критик. Он будет переваривать, перекаливать, переплавливать чужое: функция — редкая и страшно нужная в обществе, в истории, в литературе, на которую почти не рождается мастеров. Не рождается для этого гения. У нас это был один Белинский. И вечная ему память. Прочие, в сущности, “имитировали критику”, а по существу были “сами писателями”. “Сам писатель” — совершенно не совместимо с критикою: это — не разные призвания; это призвания, из которых одно убивает другое, расстраивает, ядовитит другое».

Впрочем, это высказывание обозначает только одну крайнюю точку, хотя подобное мнение и является одним из самых распространенных. До сих пор у нас считается, что критик обязан честно вживаться в разбираемое им произведение и, отставив в сторону собственное «я», писать объективно, без гнева и пристрастия. Конечно, в действительности такой альтруизм, как правильно отметил Розанов, встречается крайне редко. На противоположном полюсе находится Оскар Уайльд со своим эссе «Критик как художник», в котором критика предстает уже в качестве высшего вида искусства. Ведь и писатель, и художник имеют дело с грубой реальностью, а критик — с реальностью, уже преображенной искусством. В такой трактовке критик сам должен в первую очередь быть художником, и никакой объективности, конечно, тут от него не требуется. Чужое произведение в данном случае выступает всего лишь как материал для собственных художественных построений (кстати, примерно к этому типу критики относились и статьи о литературе самого Розанова). Между этими двумя крайними точками как раз и расположено все многообразие критических высказываний с их совершенно разными формами, жанрами, авторскими мотивациями, исходной степенью образования критика, его готовностью к принятию чужого слова и чужой поэтики и т.п.>

Описанная выше ситуация относится к эпохе столетней давности, хотя в терминологическом плане эти определения, на мой взгляд, вполне актуальны и сейчас. В советское время критика не была ни тем, ни другим, ведь именно на нее возлагалась задача идеологического руководства литературой. Тут — за редчайшими исключениями — не было места ни объективному анализу, ни хоть какому-то самовыражению. Критика колебалась вместе с линией партии и так или иначе пыталась подстроить под эту линию всю официальную литературу. Современные же литераторы и особенно издатели хотят, чтобы критики в первую очередь выступали в качестве пиарщиков, ну а литературные функционеры полагают, что критики под их чутким руководством должны заниматься структурированием литпроцесса. Выполняет ли критика эти задачи? Можно сказать с полной уверенностью, что не выполняет. Пиар — это совершенно особая область, которая с критикой как таковой связана мало. Мы знаем несколько успешных литературных пиар-проектов, но ни в одном из них критическая составляющая не играла хоть сколько-нибудь значительной роли. Что касается структурирования литературного процесса, то в условиях весьма скромной оплаты критического труда еще никому из ключевых фигур, определяющих наш литературный климат, не удалось заставить критиков писать так, как им нужно, и про кого им нужно. Есть критики, к этим ключевым фигурам более лояльные, есть — менее, но в целом все критическое сообщество по большей части аморфно, анархично и живет своей отдельной жизнью, причем в какие-то моменты эта жизнь — почти по Уайльду — бывает очень опосредованно связана с современной литературой.

Есть еще, конечно, редакторы толстых журналов, которым критика нужна для заполнения соответствующих разделов своих изданий. На мой взгляд, именно толстым журналам мы должны быть благодарны за то, что литературная критика сохраняется в своем традиционном виде — то есть в виде более или менее объективной, написанной в нейтрально-эмоциональном тоне и стилистически выдержанной статьи. Излишняя наукообразность, равно как и чрезмерная эссеистичность, из таких статей, как правило, старательно изгоняется редакторами. И в этом, скорее всего, можно усмотреть прямой пережиток якобы давно ушедшей в прошлое советской эпохи. Эта критика конвенциональна не только стилистически, но и в выборе объекта. И, таким образом, она вполне отражает иерархическую расстановку сил внутри литературного сообщества, впрочем, для обычного читателя нисколько не интересную. Из чего возникает закономерный вопрос: кто эту критику читает и кому она вообще нужна? На этот вопрос я отвечу чуть позже. Пока же скажу следующее: я вовсе не думаю, что наличие такого островка литературной респектабельности — это плохо. В конце концов, прежде чем отрицать иерархию, сначала нужно ее выстроить.

Но рядом с толстожурнальной критикой с ее достаточно жестко очерченными стилистическими нормами есть и другие заметные явления. Например, есть филологическая критика, которая на самом деле довольна близка к научной статье (это отдельный и совершенно особый жанр). Весьма заметны здесь Александр Житенев, Кирилл Корчагин, Лев Оборин, Денис Ларионов. Критика такого рода частенько вызывает нападки из-за своего тяжеловатого «академического» стиля, но это, на мой взгляд, не повод отказывать ей в праве на существование. Есть критика более эссеистическая, причем, как ни странно, часто ее тоже пишут филологи — Виктор Иванiв, Олег Дарк, еще ближе собственно к прозе критические опыты Александра Уланова и Сергея Соколовского. Необыкновенно удачно сочетает научную основательность и эссеистическую легкость письма Александр Скидан. Перечислять действующих лиц и персонажей критического поля можно еще долго, и прошу не обижаться неупомянутых — в будущем я надеюсь остановиться на этом вопросе гораздо подробнее и уж тогда перечитаю и проанализирую всех, без внимания никто не останется, не бойтесь (или, наоборот, бойтесь). Сейчас же я хочу остановиться на нескольких небанальных случаях, выходящих за рамки и толстожурнальной критики, и обслуживающих издательства глянцевых пиар-проектов.

Во-первых, это Кирилл Анкудинов, в обзорах которого обыкновенно акцентируются личные обстоятельства и биографический опыт автора. Фраза «А у нас в лито “Оштен”», мне кажется, уже сделалась крылатой. В своих статьях и обзорах Кирилл Анкудинов выступает с позиции наивного провинциального читателя, который очень хорошо усвоил школьную программу по литературе и теперь старательно поверяет ею все то, что пишут в толстых журналах. И все, в общем-то, тут было бы прекрасно, если бы не одно маленькое несоответствие — ведь Кирилл Анкудинов не наивный провинциальный читатель, а кандидат филологических наук, чьи познания, по идее, должны быть намного обширнее советской школьной программы. Является ли его позиция наивного читателя искренней или же это хорошо разыгранная роль? Очень надеюсь на второе, потому что в первом случае пришлось бы ставить нашему высшему филологическому образованию самую низкую отметку. Особенно большой удачей критика является смешение двух теоретических категорий, потому что для того, чтобы придать своим статьям еще более наивный характер, Анкудинов постоянно описывает литературный классицизм как романтизм, то есть приписывает романтизму структурные признаки классицизма. Это, конечно, ход настоящего мастера.

Второй пример — Василий Ширяев, который постоянно печатается в журнале «Урал» в рубрике «Критика вне формата». Эта критика настолько вне формата, что кроме журнала «Урал» нигде покуда не востребована. Конечно, если рассматривать тексты Ширяева именно как критику, то к ним сразу же возникнет много вопросов. И главный из них — почему отлично образованный автор, способный на тончайший многоуровневый анализ, предпочитает этому анализу откровенный и довольно-таки грубый стеб и над литературой в целом, и над другими критиками, то есть фактически вместо работы ювелирными инструментами забивает кувалдой в шпалы костыли. Но мне кажется, что статьи и заметки Ширяева — это все-таки не критика, а скорее постмодернистская проза. Причем, на мой взгляд, сам автор не вполне осознает это качество своего текста. В то же время деконструкция всего современного литературного и критического дискурса производится Ширяевым настолько умело и основательно, что даже странно, почему его до сих пор не привлекли к работе альманаха «Транслит». И сам этот образ камчадала (сколько тут литературных параллелей!), сидящего на Камчатке в своем поселке Вулканный и высылающего оттуда на Большую землю свои критические послания, для этой цели выбран на редкость удачно.

Если Василия Ширяева с его экспериментами вполне можно еще отнести к критическим анфан-терриблям, то петербургского критика Виктора Топорова иначе как дедушкой-терриблем не назовешь. Интересно, что этот автор проделал обратную эволюцию — обычно период бури и натиска приходится на юные годы, здесь же обращение к провокативному письму произошло в зрелые, так сказать, годы. Глеб Морев в своей давней статье назвал Топорова критиком-гопником. Но не все тут так просто, ведь Виктор Топоров читал немецких экспрессионистов и даже худо-бедно переводил их, чего настоящий гопник, надо думать, делать никогда не будет. И тем не менее Морев прав: методами коммунальных разборок Топоров пользуется виртуозно, вынося на всеобщее обозрение темы, которые в публичном пространстве обсуждать не принято. Его схема работы не лишена даже своеобразного психологизма: Топоров старается нащупать в биографии (не в тексте!) автора какие-то больные места, насмешливо обыгрывает их, выставляя на всеобщее обозрение и в случае удачи наслаждаясь публичными страданиями оскорбленного авторского самолюбия. Впрочем, у этой схемы есть и свои недостатки — в тех случаях, когда объект устроен посложнее или лично не знаком Топорову, она не работает. Думаю, многие со мной не согласятся, но я совершенно искренне считаю Виктора Топорова блестящим литературным фельетонистом. Его статьи — не конвенциональная критика (как аналитик текста, особенного поэтического, Топоров до комизма беспомощен), а именно фельетоны, и весьма забористые, на материале современной литературы. Когда Топоров пытается действовать в традиционном для критики поле и особенно реализовывать какую-то положительную литературную программу, заметного результата он не достигает. Вряд ли кто-нибудь с ходу сможет вспомнить удачные редакторские проекты Топорова (по мне, так их и вообще не было). Обе премии, к которым он имеет отношение, — шумный «Национальный бестселлер» и маргинальная поэтическая Григорьевская премия — приобрели оттенок кафешантана. Тексты дедушки-террибля, в которых он излагает свою положительную программу — неважно, политическая она или литературная, — скучны, однообразны и не выходят, на мой взгляд, за уровень колумнистики средней руки. И лишь в области обличающего литературного фельетона, тут уж не поспоришь, Виктору Топорову нет равных.

И наконец, не могу не упомянуть феерического критика, грозу Саратовского союза писателей, — Романа Арбитмана, он же Лев Гурский, он же Рустам Святославович Кац. С одной стороны, ничто не мешает Арбитману публиковаться в толстых журналах (он, собственно, там достаточно часто публикуется, совершенно вписываясь в толстожурнальную стилистику), c другой стороны, неудержимые творческие порывы этого критика временами приводят к нарушению всех и всяческих конвенций, и плоды этого вдохновения автору приходится печатать уже отдельно. Не буду вспоминать «Историю советской фантастики», которая много лет вводит в заблуждение всех любителей этого вида литературы (говорят, в каких-то вузах по этой книге даже читались лекции), вспомню лишь небольшую брошюру «Взгляд на современную русскую литературу: Пособие для читателя» (Саратов, 2008). Эта книжка состоит из небольших критических заметок, в которых автор пародирует стилистическую манеру разбираемых авторов. В предисловии иронически заявлено, что опытному рецензенту читать книгу совершенно не обязательно — «достаточно бросить взгляд на имя сочинителя, название, обложку»; вот Арбитман в роли Р.С. Каца эти обложки и рассматривает. В результате рецензия превращается в настоящее художественное произведение, тоже, кстати, не без постмодернистского оттенка. Впрочем, и в классических рецензиях Арбитмана имеются элементы художественной образности — гротеск, гипербола, абсурдные сопоставления, которые помогают ему выявить все логические и стилистические несуразности разбираемого текста.

Как видим, даже этот очень краткий обзор доказывает, что дело с литературной критикой обстоит у нас вовсе не так безнадежно, как это может показаться на первый взгляд. Конечно, при любом понимании термина нельзя отказаться от связки литература/критика, и в любом случае — и как попытка объективного рассмотрения, и как опыт субъективного описания — критика всегда остается привязанной к современной литературе. И хотя (знаю по опыту) нельзя написать хорошую статью про недостаточно талантливую книгу, тем не менее, судя по практике Романа Арбитмана и Василия Ширяева, имеются соответствующие способы обращения и с произведениями такого рода. Следует также отметить, что толстые журналы, опять-таки в силу своей бедности, лишь придают некую форму хаотическому критическому движению, но вряд ли действительно направляют его. Разумеется, редакторы всегда стараются заказать рецензии на наиболее значимые, по их мнению, книжные новинки. Но не надо забывать и о том, что редакторская установка должна прежде всего совпасть с желанием автора написать рецензию, а это происходит далеко не всегда. На мой взгляд, в таких условиях никакой литературной мафии существовать не может, потому что в итоге редакторам все-таки приходится иметь дело с тем, что есть, а не с тем, что им хотелось бы опубликовать.

Кроме того, критика у нас считается занятием намного менее престижным, чем собственно творчество, а критик — кем-то вроде обслуживающего персонала, этакой литературной уборщицы, обязанной разгребать груды мусора, оставленные гениальными поэтами и прозаиками. Соответственно, в отличие от подлинных талантов, заваливающих редакции своими бессмертными творениями, авторы в очереди в критические отделы толстых журналов почему-то не выстраиваются. Более того, как мне прекрасно известно по собственному опыту (причем в обеих ипостасях), на деле не критики ходят и убирают мусор за поэтами и прозаиками, а поэты и прозаики очень резво бегают за критиками в надежде получить хоть какую-то рецензию. И если номинально у нас по-прежнему господствует точка зрения, изложенная Розановым, то фактически ситуация приближается скорее к описанной Оскаром Уайльдом, то есть именно критики наряду с редакторами и издателями являются сейчас привилегированным литературным слоем.

А теперь о самом главном — о том, кто же все-таки читает у нас литературную критику, раз уж простым читателям она, судя по всему, совсем неинтересна. Впрочем, много ли у нас этих «простых читателей», ведь кругом одни творческие личности, одни поэты и прозаики?! Так вот, эти поэты и прозаики как раз критику-то и читают, причем очень внимательно. А учитывая их общее количество, можно с уверенностью сказать, что читательская аудитория именно у критиков достаточно обширная, в отличие от тех же самых поэтов и прозаиков. Так что, дорогие друзья, хотите иметь аудиторию — пишите критику. Хотите быть рафинированными эстетами — пишите критику. Хотите быть услышанными — пишите критику. Хотите быть востребованными — пишите критику. Хотите иметь вес и влияние в литературе — пишите критику. В конце концов, разве не сказал Оскар Уайльд, что именно мы, критики, и являемся настоящими художниками?

И лично я считаю, что он был абсолютно прав.

Комментарии пользователей Facebook

новости

ещё